Архив номеров

Последние новости

Нет новостей.
 

04/01/2012
ТА САМАЯ ЁЛОЧКА

    0 баллов
Написала его в пору самой суровой блокадной зимы Варвара Николаевна Однолеткова (родня ее называла Вавой) — учитель физики 37¬й ленинградской школы, 1902 года рождения. Вольный стиль его и целый ряд подробностей, за которые в то время легко можно было поплатиться жизнью (например, строки о том, что плохо была организована эвакуация), объясняются тем, что передавала его Варвара Николаевна с оказией своим в Архангельск. И потому можно было надеяться, что оно не попадет под лупу придирчивого опасного цензора…
Сохранила письмо и прислала своей племяннице Нина Ивановна Бледнова (Преображенская) в 90-летнем возрасте. О племяннице Нины Ивановны — Елене Артуровне Однолетковой – в послании упоминается. Она — та самая Ёлочка, которая «мешает писать»…
В 1942¬м им удалось эвакуироваться — Ладогу пересекли вместе, а затем пути родственников разошлись. В сопроводительной записке к посланию из 1942¬го Нина Ивановна написала горькие строки: «Я пересылаю тебе письмо, написанное тетей Варей 27/I из блокадного Ленинграда… В нем упоминаются Голубковы — это моя тогдашняя семья, а Борис — мой муж. Мы поженились
3/VI¬41 г., а 22/VI¬41 г. началась война. Были вместе до моей эвакуации в конце марта 1942 г. и больше никогда не встречались. Извини, что так много истории, но это моя жизнь. Целую! Нина».
Странички письма — ветхие. Но в строчках — внутренняя сила, продиктованная правдой того времени, которой нельзя позволить исчезнуть, рассыпаться под напором противоречивых мнений и лет…
«27 января 1942 года. Дорогие, милые, родные, близкие, Катя, Иван Федорович, Настя, Раюша, Андрей Георгиевич, Наточка и Ляля, здравствуйте! Поздравляю Наточку с днем рождения, ей исполнилось 6 лет. Нина у нас сегодня тоже праздничная, у нее день Ангела, но безрадостный, невеселый, тяжелый, на душе у нее, как у всех у нас, камень лежит.
Посылаем письмо с одной моей знакомой, правда, я ее очень мало знаю, она директор одной из школ Петроградской стороны, которая имела возможность уехать из нашего города Смерти. Но таких счастливых, кому суждено уйти из костлявых рук Смерти, у нас мало. Пишу письмо с тяжелым чувством.
Прежде всего прошу ее приютить (ее зовут Ольгой Петровной) на несколько дней в Архангельске, куда она поедет из Вологды…
Живем очень неспокойно с 8 сентября — нас начали бомбить и жечь город. В первый же день у нас сгорели продовольственные склады. Погибли мука, сахар, масло. После этого норма уменьшалась с каждым днем, и получать продукты становилось труднее и труднее, и часты были случаи, когда норму получить не удавалось, т. к. магазины были пусты.
15/IX сдали Павловск, Детское и вскоре Петергоф. Немцы дошли в сентябре почти до Путиловского завода и побывали в Дачном. Потом их подали назад, и они сильно укрепились в Лигове, Стрельне, Петергофе, Пулково, Детском и заперли нас в кольце. Выход был только через Ладожское озеро. Наступление было очень интенсивным и быстрым. Город, особенно районы: Москов., Ленин., Киров. (районы Электросилы, где общежитие ЛИХП, Путил. завода, Красного Треугольника и др., Покровская площадь, площадь Труда, Сенная площадь и т. д., подвергались день и ночь артиллерийским обстрелам. Началась эвакуация из района в район…
Временно у нас в районе, вернее, в нашем уголке района, было относительно тихо, т. е. бомбили Петр. крепость, ул. Блохина (завод Кулакова) и Куйбышевскую (Дворянскую) улицу. Масса домов была разрушена. Районы Петр. стороны и Васил. острова перенаселены. В Ленинграде осело население Гатчины, Павловска, Детского, Красного Села, Выборга, Териок, Финляндии. И то, что уцелело при эвакуации из Таллина, собралось здесь. Как говорят, с армией около 6–7–8 миллионов населения. Каждый день мы лишались важных объектов. Город эвакуировали в малом количестве, все было организовано очень плохо. Школьников возили в такие районы Ленинградской обл., которые бомбили до приезда туда детей, и вскоре они были заняты.
В страшной тревоге там ребята жили один месяц, а потом приказали вернуться в Л¬д. Теперь дети говорят: «Почему нас не увезли дальше, несмотря на наше и наших родителей пожелание, теперь мы умираем голодной смертью. Мы с Нюрой были на окопах в очень опасных местах. Она — под Выборгом, а я — под Волосово. И тут, и там едва ушли живыми. Жизнь разлаживалась в городе с каждым днем. До ноября мы питались почти нормально и даже с излишеством, зверски и неразумно уничтожая наши небогатые запасы. Мы еще доставали картошку и капусту, а другие и этого не имели…
Семья Голубковых оказалась очень легкомысленной, любящей легко и весело жить, покушать, а т. к. мы условились жить вместе, то следовало вместе и готовить (посуды у них нет, да и делиться мне было нечем), то вместе все и уничтожили быстро, они не любят экономить, делить и беречь.
С ноября мы сидим только на супах и на 125 г хлеба. Но что это был за хлеб! Туда клали вату, хлопок, бумагу, древесную кору, древесные опилки… Мы не умерли в ноябре только потому, что получили макароны и ели суп с макаронами. В декабре с продуктами было очень плохо. За первые десять дней мы кое­что получили, а остальные 20 дней только хлеб и то, что имелось немного у нас в запасе из круп.
С 10/XII по 27/I мы получили: крупы по 700 г, мяса — по 500 г, сахара — по 150 г, конфет по 300 г (из дуранды без сахара) и по 50 г масла сливочного на человека. Хлеба с 25/XII стали давать по 200 г, а с 24/I — по 250 г. Попробуйте существовать, думать, работать и ходить по городу пешком из конца в конец на эту норму! Как следствие, в ноябре стало умирать очень много людей от голода, вид у них стал ужасный. Люди исхудали, а многие пухли от голода. Люди стали как мухи умирать дома, на заводах, на фабриках, на улицах, в магазинах и всюду¬всюду. В декабре умирало в течение дня от 8 до 10 тысяч, а в январе, как говорят, умирает по 35 тысяч в день. Многие исчезают бесследно, уйдя из дома. Гибнут при артобстрелах, при бомбежках, а теперь исключительно от голода. У ослабленных людей отнимают карточки и документы, и их трупы найти невозможно. В больницах дворы завалены трупами — худыми, голыми, застывшими в любых позах. Возят их на грузовых открытых машинах по городу, закапывают в братские могилы. На улицах валяются всюду неубранные трупы. Часто бываешь свидетелем того, как у тебя на глазах падает человек и умирает. Вот когда мы перестали бояться мертвецов!
В вестибюле у нас лежал труп женщины три недели, во дворах — трупы. Во что превратился этот красивый город! Дома развалены, улицы грязные, городской водопровод не работает, электричества почти нет, радио молчит, газет нет, трамваи не ходят и стоят полуразрушенные или совсем разрушенные, провода оборваны. На Петроградской стороне разрушены: зверинец, восьмиэтажные дома в конце Большого проспекта. При артобстреле погиб дом 5а по Геслеровскому пер. и много­много других домов. Начались пожары, воды в городе нет, и многие сгорают дотла. Их не тушат. За водой ходим на Неву. На нашей улице сгорели два дома, несколько на Большом. Сейчас горит хороший дом в конце Каменноостровского проспекта из желтых кирпичей…
За хлебом стоим ужасные очереди по 5–6 часов, и, как на грех, зима очень холодная. Стоят морозы до минус 40 градусов. Много гибнет людей и от холода. Ловкие, богатые люди, имеющие сильный в нашей стране блат, стоящие у власти, спасают себя бегством из этого ужасного города, а нам только предлагают мужественно пережить весь ужас и медленно умирать голодной смертью. Кормят каждый день новыми обещаниями. Многое мы могли бы вам рассказать, но едва ли это состоится когда­нибудь. Наше положение крайне тяжелое, спасайте нас, но и вы этого не можете. Дело у нас дошло до людоедства, убивают детей, людей более­менее упитанных, хотя все у нас ходят как мертвецы, едят трупное мясо. Одним словом, у нас так ужасно, что если мы это все переживем, нам каждому будет по 120 лет. Вот какой у нас эксперимент, вы и представить себе не можете, как бы нам хотелось быть с вами и в ваших условиях, они нам рисуются раем…
У нас все застыло, не ждите от нас телеграмм, их не принимают на телеграфе, и письма из кружек не вынимаются…
Все мы очень худы, в особенности Нюра, Борис, Нина, бабушка. Я пишу вам так бессистемно и бессвязно, потому что мысли путаются в голове, и психическое состояние у нас особое, но тем не менее пишу, чтобы вы знали: если погибнем — при каких обстоятельствах. Особенно много гибнет мужчин, а наша очередь следующая, нас и на улицу из квартиры будет вынести некому. Если наши восстановят дорогу и будет возможность покинуть город, мы его покинем, и приедем к вам временно, а потом в глушь, в деревню, подальше от больших городов и культуры XX века.
Теперь узнайте, какие у нас цены на рынке, причем почти невозможно достать: хлеб — 550 руб. за килограмм, шоколад — 2800 р. за кг, масло — от 1500 до 2000 руб. за кг (его нет практически совсем, только у воров). Плитка столярного клея — от 30 до 50 руб., стакан овса — 50 руб. За 3 кг отрубей мы заплатили 500 руб. 250 г сиропа фруктового — 60 руб., пачка кофе суррогатного — 50 руб. Коробка спичек — 10 руб. Пачка папирос — от 30–40 руб. На деньги практически ничего не купишь — только на продукты (обмен). Круп совсем нет.
Отдала Лидочке Зябликовой мамины серьги с сапфиром и бриллиантиками, просила обменять на крупу, хотя бы на пшено, и питаю очень мало надежды на получение за них 3 кг пшена, а они стоили в прошлом веке 75 руб. золотом. Ант. Ник. обменяла золотые часы на 1,5 кг крупы — они стоили в мирное время 800 р. — за них дали только 4 кг хлеба. Новые валенки или фетровые боты можно купить за 300 или 500 г хлеба. Ко всему нам не выдают зарплату вот уже за два месяца (декабрь и январь), а платить стали гроши. Вместо 400 руб., как я получала раньше, стали выдавать по 42 руб… За квартиру уже не платили три месяца, да и платить нет охоты за ужасные бытовые условия.
У нас еще есть дрова. Мы топим буржуйку три раза в день, так как дома температура ниже 4 градусов…
В госпитале МПВО, где лежит Ант. Степ. Протокович, замерзло в одну ночь 4 человека, а госпиталь помещается в школе, где работает Л.Ф. (против Дома культуры). А та больница, что за Карповкой, совсем заброшена и стоит без охраны.
Теперь послушайте, что мы кушаем из новых блюд. Едим студень из столярного клея, и бываем все довольны. Суп из отрубей, кашу из семян клевера и тимофеевки, лепешки из какой­то травы, пригодные только для коров, суп из клубней ивчины, суп из дуранды (жмых)…
Ёлочка мешает писать, толкает.
Самое большое наслаждение для человека (мы пришли к такому заключению) есть черный хлеб. Ёлочка у нас выглядит хорошо, и она получает от нас все, что получше, в тройном размере, боимся даже выпускать ее с бабушкой на улицу, т. к. могут украсть и убить среди бела дня или, как говорит бабушка, сглазить. Поэтому они сидят дома и всё мечтают, как поедут в Архангельск, в гости к Раечке, в Молотово. Кажется, все я вам написала, если будем живы, встретимся и все­все вам расскажем.
Мы вас целуем, обнимаем и желаем вам здоровья и благополучия. Как хотелось бы встретиться с вами! Привет Раюшке и Андрею Георгиевичу… Ваня очень плох, умирает от истощения, о чем мне сказал муж. Шесть дней не был на работе, может быть, уже и умер…
Денег нам не пересылайте, их не выдадут… Крепко­крепко всех целуем и обнимаем. Варя».
По словам Елены Артуровны, в семье которой это письмо хранится, сколько бы ни прошло лет, эти странички будут живы, пока жива память, пока продолжается род и длится история, в которой много противоречий, но и немало такого, о чем забывать нельзя.

Евгения ДЫЛЕВА